Русская Швейцария. Рецензии и интервью
В Женеве открылся Международный салон книги и прессы
Павел Басинский. RG, 03.05.2007
Подробный гид по русским в Швейцарии
Михаил Визель. TimeOut, 28.01.2007
Ян Левченко. Газета.ру, 22.12.2006
Владимир Березин. «Дружба Народов», 4, 2001
В Женеве открылся Международный салон книги и прессы
Павел Басинский
Российская программа участия в салоне обширна. За пять дней – это несколько “круглых столов” (“Писатели и власть в ХХ веке”, “Владимир Набоков: во-вторых и во-первых”, “Литература высокая и массовая”, “Роль прессы в культурном мире”), выступления писателей Василия Аксенова, Валерия Попова, Эдварда Радзинского, Юрия Полякова, Алексея Варламова, Александра Кабакова, Татьяны Устиновой и других, посещение Женевского университета, могилы Набокова в Кларансе и др.
Книжным гвоздем салона как с русской, так и со швейцарской стороны является только что сделанный перевод на французский язык книги Русская Швейцария живущего в Женеве писателя Михаила Шишкина, лауреата трех ведущих российских литературных премий – “Большая книга”, “Национальный бестселлер” и “Русский Букер”. Перед открытием салона с ним побеседовал наш корреспондент.
— Что такое Женевский книжный салон в ряду других книжных ярмарок мира?
— Михаил Шишкин: Для французской Швейцарии – это главное литературное событие года. Для всего франкоязычного пространства – это вторая по значению книжная ярмарка после Парижа.
— Кто из русских писателей, классиков и современных, востребован в Европе и Швейцарии, в частности?
— Русским классикам повезло: их воскрешают новые переводы. Например, цюрихское издательство “Амман” устраивает каждый раз грандиозную шумиху вокруг новых переводов Достоевского. Так что бестселлерами становятся и книги классиков, если умело их продавать. В целом “востребованность” русских авторов в Европе скромна. Нишу русских писателей занимают авторы местные, пишущие на туземном наречии и обслуживающие стереотипные представления и ожидания читателей: Владимир Каминер – в Германии и Андрей Макин – во Франции. Но и их уже практически “смыла” украинская волна. После “оранжевой” революции – в Европе мода на украинских авторов. Здесь прямая связь между катаклизмами и тиражами. Если случится что-то в России – снова будут востребованы на Западе русские писатели. К литературе эта “востребованность” не имеет никакого отношения.
— Россия – Почетный гость книжного салона. Насколько ощутим в Швейцарии интерес к этому событию?
— Интерес к России здесь всегда поднимается, когда ее начинают бояться. То, что показывают о России по ТВ и пишут в газетах в последнее время – убийства журналистов, разгоны демонстраций, шантаж энергоносителями, отсутствие внятности в передаче власти и прочее, – все это снова подогревает интерес к непонятной гигантской стране. Книжный салон, встречи с авторами – возможности для швейцарцев что-то понять о России, а для русских писателей – что-то объяснить. Если они, конечно, сами понимают, куда идет Россия.
— Ваша книга Русская Швейцария впервые вышла на русском в Швейцарии. Вы писали ее для Швейцарии или для России?
— Я написал ее для себя, потому что хотел что-то подобное прочитать, но ничего не нашел. Наверное, это вообще главный стимул для писания книг. Ты хочешь что-то понять, узнать – ищешь и не находишь. И тогда ничего не остается, как написать самому. Но получилось, что эта книга, скорее, о России, чем о Швейцарии. Когда-то в школе нас учили фантастической русской истории, придуманной взрослыми умными дяденьками для совращения малых сих, – вот бы им всем по жерновному камню на шею, как сказано в Евангелии! Мне очень хотелось понять, что было с Россией на самом деле и почему все всегда хотят как лучше, а получается та каша, которую мы расхлебываем, и, похоже, нет никаких шансов расхлебать. И вот я написал историю моей страны, отраженную в швейцарском зеркале. В Цюрихе Русская Швейцария вышла в переводе на немецкий язык, о ней много писали, дали премию, приглашали с чтениями. Но в переводе это получился литературно-исторический путеводитель. Баррикады в бесконечной русской борьбе идей в переводе вдруг стали невидимы. Можно перевести слова, но не получится перевести читателя, того, кто понимает, что между строк. Что касается пользы от моей Русской Швейцарии как от реального путеводителя, то знаю, что для гидов, работающих с русскими туристами, моя книга стала основным пособием. Сам видел соотечественников в Люцерне с этим увесистым томом наперевес. Когда-то Карамзин приехал с Новой Элоизой, после него приезжали с его Письмами русского путешественника. Теперь хочу извиниться перед теми, кто едет сюда с Русской Швейцарией под мышкой, что получился такой увесистый фолиант. Сокращал как мог. Просто материала уйма.
— Вы пишете в своей книге, что “русским теням” тесно в Швейцарии. Почему Швейцария так привлекала русских писателей и революционеров? И почему, стремясь сюда, они здесь часто тосковали?
— Писателей нужно все-таки отделить от революционеров. Одних эта страна привлекала как культурный миф, другим здесь было вольготно печатать прокламации и мастерить бомбы, чтобы переправлять их в Россию. Не страна, а большая коммуналка, не протолкнешься! Достоевский пишет Майкову: “Никого-то не знаю здесь и рад тому. С нашими умниками противно и встретиться. О бедные, о ничтожные, о дрянь, распухшая от самолюбия!.. Противно! С Герценом случайно встретился на улице, десять минут проговорили враждебно-вежливым тоном с насмешками, да и разошлись”. Герцен отвечает ему взаимностью и пишет Огареву: “Роман Достоевского я частью читал в Русском вестнике – в нем много нелепого”. Это о Преступлении и наказании. А вообще-то в Швейцарию приезжали, потому что жить за границей было естественно. Это у нескольких русских поколений, выросших за “железным занавесом” в XX веке, выработалось нездоровое отношение к жизни за кордоном. Какая разница, где жить физически, важно, за какую страну болит душа.
— Как вы лично ощущаете себя в Швейцарии? Как полноправный житель Швейцарии или как одна из “русских теней”?
— Что это вы меня в “тени” записываете? Я очень даже плотный на ощупь. В Швейцарии я не эмигрант – просто семейные обстоятельства. И гражданство у меня и швейцарское, и русское. В Швейцарии ощущаю себя тем же, кем и в России, – пишу по-русски. Здесь не география важна, а идет текст или нет. Швейцарцы очень похожи на русских тем, что уверены: иностранец никогда не сможет их до конца понять. Как жителю Швейцарии, мне вроде бы открыты любые двери. Но сколько бы дверей я ни открывал, все равно окажусь перед закрытой, за которую ход только своим. А захотелось по-настоящему понять эту удивительную страну, символ тихого земного рая и одну из лидирующих стран в мире по числу самоубийств. Каким образом получился этот полудетский уголок, который обошли войны, революции, катастрофы, диктатуры, национальная резня и нищета? Ответ, вычитанный у швейцарских историков, меня совершенно не удовлетворил: Швейцария появилась на свет такой нейтральной, такой уникальной и хорошей, подарившей миру Красный Крест и приют для всевозможных беженцев, потому что швейцарцы такие хорошие – взяли и построили себе страну по образу и подобию. Швейцарские историки называют свою страну Sonderfall – особый случай. А мне в особые случаи не верится. И стоит только углубиться в историю, как становится ясно: швейцарцы в их прошлом ничем не лучше своих соседей, все жили по тем же законам пожирания слабейшего. Почитать о том, что творилось здесь в начале просвещенного XIX века – прямо ужасы времен Средневековья: гражданская война, озверение, разруха, нищета, – все “как у взрослых”. Никаких Sonderfall не бывает. В результате Швейцарию практически сожрала Франция при Наполеоне. А появилась нейтральная Швейцария, потому что на Венском конгрессе никто из властителей мира не хотел, чтобы лакомый кусок достался другому. И если мир постоянно делят между собой большие и маленькие “паханы”, то им как раз и нужна такая вот “Нейтралия”, где всегда царит перемирие и можно прятать вырванные у трупов золотые зубы и прочее награбленное добро. Так что швейцарская нейтральность и порядочность не столько заслуга, сколько условия весьма выгодного контракта. Последней “русской тенью” я себя точно не ощущаю. Скорее звеном между теми, кто писал до меня и будет после. Мы ведь только в начале русской литературы. Сколько нам? Практически два века. А сколько еще поколений и веков впереди? Даст Бог, мир и буквы еще поживут.
Подробный гид по русским в Швейцарии
Михаил Визель
Михаил Шишкин живет в Швейцарии более десяти лет. Там он и стал русским писателем — в Цюрихе им были написаны сложные многоголосые романы Взятие Измаила (“Букер” 2000 года) и Венерин волос (“Нацбест” и шорт-листы “Букера” и “Большой книги” — все в 2006). Неудивительно, что свой первый опыт в литературе нон-фикшн прозаик решил посвятить поиску своего места в ряду предшественников — “русских швейцарцев”. Причем решил довольно быстро — первое издание этой книги вышло в Цюрихе еще в 2000 году. Выбор легко объяснить: курортная молочно-банковская республика — не девственная Полинезия и даже не Нью-Йорк, где русская речь отчетливо стала выделяться в общем гуле языков только после Второй мировой. Задокументированные русско-швейцарские отношения берут свое начало еще в 1687 году, когда магистрат Женевской республики и Посольский приказ царя Ивана V (старшего брата будущего царя Петра I) обменялись учтивыми посланиями по поводу отличной службы в Москве одного женевского полковника. Ни московским, ни женевским писарям было тогда невдомек, какую роль предстоит сыграть в судьбе Московии ревностному служаке по имени Франц Лефорт.
Впрочем, Шишкин, упоминая об этом факте, не заостряет на нем внимание. Как не останавливается подробно на вояже “графа Норда” (путешествовавшего инкогнито цесаревича Павла) и на жизни русских аристократов, в первой половине XIX века приезжавших доживать свой век в горные шале и приозерные особняки. Самый интересный для писателя-экскурсовода период начинается с 60-х годов XIX века, когда в женевские и лозаннские университеты из самых медвежьих углов валом повалили русские студенты, и особенно студентки, которых больше занимала политика, чем наука.
Автор подробно описывает все прокатившиеся через Альпы волны “русского освободительного движения”, от Герцена и Бакунина до Ленина и Плеханова. И приходит к очевидному, но обычно ускользающему от нас выводу: Швейцария имеет куда больше оснований претендовать на звание колыбели революции, чем Петербург. За более чем полвека активной деятельности русских политэмигрантов (с момента, когда Александр II упростил порядок выезда из Российской империи за границу и до 1917 года) только у одного из них возникли проблемы в этой стране: в 1907 году анархист Николай Дивногорский был схвачен в Монтре при попытке ограбления банка (для пополнения партийной кассы) и приговорен к двадцати годам тюрьмы. “Непривычная строгость наказания, — ядовито замечает автор, — соответствует ужасу лозаннских присяжных, ведь русские покусились на святая святых — банк!”
Последние по времени персонажи объемистой книги — Набоков и Солженицын, последний сюжет — их удивительная невстреча в 1974 году. Постсоветские российско-швейцарские связи Шишкин принципиально обходит стороной. Это, впрочем, оправдано: его книга имеет подзаголовок “литературно-исторический путеводитель”, а не “разоблачительный памфлет”. Достоевский спешит за акушеркой для своей рожающей жены по женевской улице навстречу Карамзину, а Тютчев и Бунин встречают закат плечом к плечу на вершине горы с неожиданным названием Рига. И читать про это куда интереснее, чем лишний раз перемывать кости Пал Палычу Бородину и фирме “Мабетекс”.
Бомбисты и туристы
Книга Михаила Шишкина Русская Швейцария
Ян Левченко
По сравнению с Русской Швейцарией роман Венерин волос — довольно лаконичное произведение. Впервые вышедший в 2000 году в Цюрихе «культурно-исторический путеводитель» по охвату и количеству сведений напоминает исследования немецких историков-славистов, выполняющих справочную работу за всех иностранных коллег, вместе взятых. По стилю изложения и отсутствию справочного аппарата безошибочно опознается художественная проза, чье слияние с non-fiction еще недавно считалось главной тенденцией литературного процесса. Все вместе — громоздкий обзор швейцарских маршрутов русской культуры. Как путеводитель — решительно бесполезный. Приемлемый в виде справочника для публичных лекций. С готовыми цитатами и остроумными виньетками автора, честно пытавшегося подчиниться материалу.
Первые фрагменты книги появились в Дружбе народов еще пять лет назад. Вступление к публикации цитировало признания Шишкина об «ощущении пустоты под ногами», что испытывает русский за границей.
Его, русского, мало интересует заграница как таковая, он ее примеряет на себя и либо радуется, что ладно села, либо стягивает с отвращением. Так получилось, что Швейцария оказалась самой мягкой и уютной — при всех, конечно, объективных недостатках. Сошла, в общем.
Тело привыкает и так, но дух обретает себя через родственников. Про них только клеветник Зощенко писал, что их не надо иметь. «Я понял, что на самом деле Бунин и Достоевский и многие другие писатели — мои родственники там, я их нашел в этих чужих городах. И дома, в которых они жили, сохранились, как сохранились улицы, по которым они ходили. В результате поиска родственников получилась книга, по сути, культурно-исторический путеводитель, главы которого посвящены городам». Странная, на первый взгляд, смесь наивности и проницательности — не вполне очевидная, но устойчивая черта Шишкина как писателя.
От первого русского женевца Авраама Веселовского, глубоким старцем встречавшего княгиню Дашкову в 1771 году, до Владимира Набокова, чей сачок так и остался в ущелье под Давосом, куда престарелый писатель уронил его, оступившись во время охоты на бабочек в 1975-м. От Павла Первого, сидевшего на приеме у пастора Лафатера под псевдонимом «Князь Северный», до Владимира Ульянова, из-за которого Шильонский замок попал в набор открыток «По ленинским местам».
Писатели, правители, солдаты, революционеры. Курортники и завоеватели, туристы и бомбисты. Бесконечная череда соотечественников, слетавшихся в Швейцарию, как мухи на варенье.
При этом умильные вздохи о «величии натуры» в традиции Карамзина количественно уступали брюзжанию по поводу невыносимых городских сквозняков и пошлости горных пейзажей. Русские поколениями жаловались на Швейцарию, как будто их сюда выселяли без права выезда. Спесивый граф Остерман-Толстой презирал местных дворян за то, что выслужились кто из часовщиков, кто из дантистов. Истеричный Достоевский обвинял в смерти дочери тупую акушерку и равнодушного врача, хотя из-за постоянных визитов в казино не мог снять квартиру с приличным для грудного младенца отоплением. Бесы революции от Герцена и далее игнорировали прямую связь между собственной безопасностью и гуманными законами нейтральной Швейцарии, цинично пользуясь всеми правами и вынашивая планы беспощадного русского бунта. Местным завидовали, пряча зависть под маской высокомерия.
Почему здесь все стоит веками? Почему люди друг с другом здороваются? Почему их поганые франки тверже иных вечных убеждений?
Эти вопросы так и остались без ответа. Осуждать родственников не имеет смысла. Можно пожалеть, если любишь. А Шишкин любит и, двигаясь по карте, углубляет одни и те же сюжеты, возвращается к одним и тем же именам и событиям, разворачивая их под разными углами, увешивая их разнообразными «кстати», имеющими самостоятельную ценность для самоотверженного читателя. Таких сегодня немного. Шишкину плевать, что его книга обманет ожидания. И за это его тоже можно уважать.
Через два года после первого издания Русской Швейцарии Шишкин опубликовал по-немецки ее вариацию с топонимическим заголовком Монтре — Миссолунги — Астапово. Она написана в форме дневника, описывающего горное путешествие в Бернский Оберланд по маршруту, которым один за другим прошли Карамзин, Байрон и Лев Толстой.
Выбрав главным критерием культурную насыщенность географии, Шишкин чувствует себя замыкающим в этой исторической цепочке.
Современный писатель живет в пространстве цитаты, его новизна — в повторах, а Бог — в деталях, он занят тем, что воспроизводит известное и снова делает его неизвестным. За свой дневник Шишкин получил главную литературную премию Цюриха. По сравнению с «путеводителем» он вышел короче, звонче и явственнее. Там есть не только Толстой, но и чеченская война, тянущаяся с эпохи Толстого. Это книга о нынешних русских, написанная для нынешних швейцарцев. Шишкин как-то заметил, что по-русски написать ее было нельзя. Но можно ли прочитать подряд то, что теперь есть у русского читателя? Надо попробовать.
Посещение кантона Ури
Михаил Шишкин Русская Швейцария
Владимир Березин
Мы стояли на Тверской, дул пронизывающий ветер. В рюкзаке у Шишкина болтался футляр с антикварным градусником, о котором еще пойдет речь.
И тут Шишкин смущенно спросил:
— А ты не знаешь, у вас в банкоматах доллары получить можно?
— Черт его знает, — ответил я, — у меня здесь такой задачи не было — доллары с карточки получать.
Мы подошли к банкомату, Шишкин ошибся в русском, потыкал в английские надписи, и вот через минуту к нему на руку, как червячки, вылезли две зеленые бумажки. Он недоуменно посмотрел на меня и произнес:
— И все-то у вас теперь хорошо. И чем же вам Глинка мешал?
…Впрочем, потом он признался — поделив свою жизнь между Россией и Швейцарией, он вначале слышал упреки, что, дескать, теперь ты не наш, не суйся, значит, с оценками нашего житья здесь. А вот теперь он действительно больше там и не позволяет себе оценивать эту реальность, хотя любит Москву по-прежнему, и она для него с каждым приездом все краше.
В этом феномен Шишкина, особый русско-швейцарский путь его литературы. Дело еще в том, что он уехал за границу по любви, а не по политическим или материальным соображениям. А о Швейцарии мы всегда знали то, что там жил Ленин, что оттуда он уехал в пломбированном вагоне в революцию. Мы знали, что там выкинулся из окна профессор Плейшнер. И, наконец, мы наверняка знали из бульварных газет, что там, под асфальтом Цюриха, в подземном хранилище лежит мифическое Золото Партии.
И давно уже контрабандой в русский язык проникли «подмосковная Швейцария» и всякая прочая «наша маленькая Швейцария». Не говоря уж о швейцарах.
И вот помимо прозы у Михаила Шишкина получилась другая книга. Впрочем, она только притворяется путеводителем — по сути, это та же проза, хотя в книге есть и положенные именной и географический указатели, и даже — в качестве приложения — букет стихотворений русских поэтов.
Швейцарские стихи, русские швейцарские стихи, стихи русских о Швейцарии — прилагательные тут путаются с существительными, меняются местами.
Шишкин говорил, что путеводитель родился из ощущения пустоты под ногами. Человек, приехавший в чужую страну, не мог существовать без истории страны, в которой ему надо было жить.
Он начал искать какие-то книги, но оказалось, что эти книги просто никем не написаны. Не написана и сама история русской Швейцарии.
Дело в том, что русский человек, по его словам, приехав куда-то, чувствует себя колонизатором в пустыне. Он сразу думает: «А что было здесь до меня?» И летопись великих сражений, череда ржавых римских мечей в музее, картины великих в знаменитых галереях или, в конце концов, национальные легенды его интересуют лишь во вторую очередь. Скажем, бытие Вильгельма Телля нашего человека интересует меньше, чем бытие соотечественников на чужбине.
Итак, все приехавшие начинают думать об именно русской истории Швейцарии. И Шишкин ощутил себя в своем роде Карамзиным, своего рода русским путешественником, описывающим Европу. Итак, чтобы не чувствовать себя в некотором вакууме, русский человек должен знать, что в этом городе есть родственники, друзья, знакомые.
Шишкин придумал идею путеводителя, как ни странно, в Париже. Он приехал туда пронзительно холодной зимой, город был холоден и неуютен… Париж совершенно не соответствовал представлениям о нем, которые есть у всякого читающего русского, — компиляции Хемингуэя и прозы русских эмигрантов. Современный странник обнаружил для себя этот город почти русской зимой. Все было выморожено, фонтаны превратились в глыбы льда, в метро стало нельзя войти, потому что туда переместились клошары с улиц. Клошары принесли туда все свои запахи, а уличные кафе закрылись.
Шишкина водили по этому непонятному городу и вдруг, указав на заиндевевший неприметный дом, сказали: «А вот здесь Гоголь работал над “Мертвыми душами”».
И тут что-то щелкнуло, реальность вошла в предназначенные для нее пазы. Мир сдвинулся, этот дом, промерзлые улицы и весь Париж стали какими-то другими.
Вот тогда Шишкин решил сделать Швейцарию своей, населить ее знакомыми и друзьями. А для русского за границей знакомые и друзья — это русские, побывавшие в этой же стране раньше него. Так родилась Российская Швейцария, потому что в этой стране (транзитом или навсегда) действительно побывала вся русская культура. Это императоры и революционеры, писатели и художники.
Потом Шишкин сказал:
— Я понял, что на самом деле Бунин и Достоевский и многие другие писатели — мои родственники там, я их нашел в этих чужих городах. И дома, в которых они жили, сохранились, как сохранились улицы, по которым они ходили. В результате поиска родственников получилась книга, по сути, культурно-исторический путеводитель, главы которого посвящены городам.
Издательство «Pano», ее выпустившее, занимается славистикой и выпустило эту книгу на русском языке. Видимо, выйдет и немецкий вариант — именно не перевод, а вариант, он уже готов.
Но, прежде чем говорить о «Путеводителе», надо сказать несколько слов о шишкинской прозе. Много лет назад он придумал такую метафору писательства, как коллекционирование градусников. Коллекционера градусников, говорил он, может понять только такой же коллекционер. Причем именно тот, у кого в коллекции не хватает какого-то экземпляра. Метафора эта росла, ширилась и проза, ставшая известной, его, Шишкина, проза следовала метафоре.
Эта проза никому не навязывалась, потому что страсти, бушующие в душе коллекционера, бесмыссленно навязывать другому. Говорили о трудности чтения его романов, между тем для огромного числа коллекционеров строй его письменной речи, сбивчивое многоголосие были завораживающими, будто чужие градусники, искрящиеся стеклами и ртутью в трубочках.
То, что он получил Букеровскую премию, только подлило масла в огонь. Хотя так как-то и не было упомянуто, что его романы — ненавязчивое, но литературное явление. Указатель человеческой температуры, внутренне страстные, но не учительские (хотя сам Шишкин и побывал в учителях).
Тогда, после премии, я и подарил ему маленький градусник с немецкими надписями на шкале, в черном футляре, похожем на скрипичный.
— Ты делаешь то, чего я старательно хочу избежать, — как-то сказал он мне. — Ты хочешь рассказать время. Говоря об изображении истории в литературе, я могу привести две причины наших трудностей, одна из которых уже отпала — это цензурные соображения. Не потому, что я уехал, а потому, что они исчезли сами. Вторая причина, которая актуальна всегда, — это сам текст. Ты должен придумать какую-то вселенную и вот вспоминаешь о другой, уже готовой, и помещаешь героев туда. То же самое и я хочу сделать сейчас, но кому-то нужно придумать гипотетическую Россию, чтобы с ее помощью лучше рассмотреть Россию сегодняшнюю, а мне история нужна не для того, чтобы войти в Россию, а для того, чтобы избавиться от нее. Я хочу написать роман, в котором от начала до конца, от жизни до смерти герои будут переживать человеческие проблемы, а не те, которые ставит перед ними политика. Роман о людях, которые мучаются по другим причинам, не по тем, что мучают людей сейчас в этой стране. Для этого мне нужно поместить их не в России, но одновременно и в России, ведь герои русские, говорят на русском языке, поэтому я придумываю ту страну, в которой все, что есть нечеловеческого, исчезло.
Торопиться не надо, — говорил он, — никто не может меня опередить. Никто не может написать за меня мой роман. Вот мы с тобой все равно не можем написать один и тот же текст.
И он написал путеводитель, читающийся, как роман. Не учительский, не менторский с известной интонацией: «Посмотрите направо, посмотрите налево», а книгу про две исторические культуры. Причем — обе неизвестны русскому читателю. Одна, швейцарская, неизвестна нам потому, что замещена упомянутыми мифами о Ленине, Штирлице и швейцарских банках.
А другая нам тоже неизвестна. Теперь в Швейцарии нет русских колоний, которые были в ней в начале века. Даже белоэмигрантов в Швейцарии было всего три тысячи — по сравнению с 250 000 в Германии. Это Германия тогда и теперь наводнена русскими писателями. Именно поэтому про Германию мы знаем больше.
Шишкин сказал:
— Главное качество, которое отличает швейцарцев, — вначале оно вызывало недоумение, а теперь я понял его глубокую мудрость… — это некоторое самоуничижение. Как у нас, только, по сравнению с русскими, это принимает совсем другую форму.
Он увидел, пройдя по Москве, что везде, где были лозунги про коммунизм и КПСС, колыхаются плакаты и транспаранты типа «Москва, ты самый лучший город в мире», и сразу же сравнил: «А там все не так. Для каждого швейцарца абсолютно естественна невероятная скромность и такой “комплекс неполноценности”, который переходит в признание абсолютно всех достижений соседей. И с каким швейцарцем ни поговоришь, он с пеной у рта начнет доказывать, что стране еще надо развиваться и развиваться.
А что касается изоляции, что замечает неискушенный наблюдатель, то здесь имеет место совершенно четкий водораздел. Только одна часть нации консервативна — крестьяне, жители маленьких городков и деревень, а вот верхние слои общества, банковские служащие, люди, работающие в промышленности, интеллектуалы — все они никакой изоляции, конечно, не чувствуют. И их стремление в единую Европу, формальный приход страны туда — дело поколений. Вот до сих пор Швейцария не член ООН, но вроде сейчас собирается вступать».
У этого путеводителя высокий градус эмоциональности, но сами слова его просты, оценки сдержанны. Когда Шишкин пишет о большевиках, то за автора говорят факты: «Более известен в России Фриц Платтен, вождь швейцарских левых, основатель Швейцарской коммунистической партии. Это он сопровождает ленинскую группу в Германию в апреле 1917-го и потом неоднократно приезжает в Россию, причем в январе 1918 года заслоняет собой Ленина от пули, которая пробивает швейцарцу правую руку… В двадцатые годы Платтен создает швейцарские коммуны в России и сам переселяется в Москву. Сначала будет арестована его супруга в августе 1937-го, а вскоре он сам». Платтен умрет в лагере, сгинут где-то во чреве России многие коммунисты-швейцарцы. Вырвут из учебников портреты многих революционеров, будто и не было их вовсе. Революция не подавится своими детьми.
В горах Швейцарии, там, где перевал Сен-Готард, чье название украшает каждый русский и советский учебник по военной истории, за деревеньками Хоспенталь и Андерматт, в ущелье Шелленен есть знаменитый Чертов мост, вернее, его остатки. И тысячи наших соотечественников, безвестных и безымянных, стали швейцарской землей, их кости вросли в скалы. И это горькое объединение, потому что история эта писана кровью.
А Суворов, если не считать Набокова, главная русская фамилия, что там на слуху.
Мы приходили в маленькую страну попеременно — литературой и солдатами. Карамзин и Набоков, Суворов и Багратион. Швейцарцы дрались на стороне Наполеона, и песня о том, как они прикрывали отход поредевшей французской армии на Березине, вошла в швейцарские школьные учебники.
А севернее всех этих горьких для нас мест стоит город Альтдорф — главный город кантона Ури. Для нас, пожалуй, это самое известное название кантона. И не потому, что это земля Вильгельма Телля. И не оттого, что именно граждане Ури, Швица и Унтервальдена заключили союз, что положило начало государству.
Мы помним Ури потому, что здесь вступал в гражданство Николай Ставрогин. Для героя Достоевского Ури был чем-то вроде Москвы для чеховских сестер. Обетованное место, в которое вернешься — и жизнь пойдет иначе, все встанет на свои места. И для нас кантон Ури иногда становится местом, символом того состояния, когда только писатели, а не солдаты приходят в гости, а градусники — за полным здоровьем жителей — остаются только в аптечках и в коллекциях.
Мы, подобно героям Достоевского, вытягиваем шею, чтобы разглядеть счастливую землю, раскрыть секрет ее счастья. А ответ прост, земля у каждого своя, можно только всмотреться в чужую, полюбить ее и узнать лучше.
Десятки русских писателей посвящали этим горам и холмам, в траве которых живут потомки не пойманных Набоковым бабочек, всем этим прелестям восторженные стихи и возвышенные строки, десятки влюбились в эту природу и этот народ — вслед за будущим императором Павлом I повторяя: «Здесь везде счастливый народ, живущий по мудрым законам». Или вслед за Карамзиным: «Ах! Отчего я не живописец!.. Не должно ли мне благодарить судьбу за все великое и прекрасное, виденное глазами моими в Швейцарии! Я благодарю ее — от всего сердца!» Или же, мешая восхищение с иронией, как Салтыков-Щедрин: «Меня словно колдовство пришпилило к этому месту. В красоте природы есть нечто волшебно действующее, проливающее успокоение даже на самые застарелые увечья. Есть очертания, звуки, запахи, до того ласкающие, что человек покоряется им совсем машинально, независимо от сознания… Эти тающие при лунном свете очертания горных вершин с бегущими мимо них облаками, этот опьяняющий запах скошенной травы, несущийся с громадного луга перед Hoeheweg, эти звуки йодля, разносимые странствующими музыкантами по отелям, — все это нежило, сладко волновало и покоряло, и я, как в полусне, бродил под орешниками, предаваясь пестрым мечтам, и не думая об отъезде». Или как Розанов: «И еще думал, думал… Смотрел и смотрел… Любопытствовал и размышлял.
Пока догадался:
— Боже! Да для чего же им иметь душу, когда природа вокруг них есть сама по себе душа, психея; и человеку остается только иметь глаз, всего лучше с очками, а еще лучше с телескопом, вообще, некоторый стеклянный шарик во лбу, соединенный нервами с мозгом, чтобы глядеть, восхищаться, а к вечеру — засыпать…
Сегодня — восхищение и сон…
Завтра — восхищение и сон…
Послезавтра — восхищение и сон…
Всегда — восхищение и сон…
Вот Швейцария и швейцарец во взаимной связи».
Все вспоминают по-разному. Интернированные советские военнопленные вспоминали, наверное, все это несколько по-другому.
Семнадцать разделов книги, несчетное количество иллюстраций, десятки городов и сел, сотни имен — и столько же суждений. Путеводитель по стране Ставрогина и Мышкина. Но путеводитель получился не по стране, а по культуре.
Рассказ про Русскую Швейцарию закончился.
Шишкин попрощался и пошел, унося подаренный градусник, отдаляясь от меня по улице в западном направлении, а значит — ближе к своему Цюриху. Мы все были немножко герои Достоевского и, не добиваясь гражданства, имели в паспортах незримую печать кантона Ури.